Золото. Золотые звезды на зеленой траве. Пронзительная россыпь одуванчиков.

Это двор. Двор, в котором будет расти моя дочка. Зарывать под стекло секретики и качаться на качелях. Я всегда мечтала, чтобы в моем дворе были качели на цепочках. Чтобы можно было раскачиваться почти до неба, выделывая дерзкое “солнце”. Сейчас она качается на этих качелях, визжа от восторга и я иногда качаюсь рядом с ней. Я люблю качели. Высоко, высоко, далеко, далеко, спасибо тебе, Господи, за то, что ты наградил меня хорошим вестибулярным аппаратом и абсолютным бесстрашием перед высотой.

Теперь в этом дворе есть качели. Какие-то непонятные деревья по периметру, которые то сохнут, то зеленеют. Стройные и чахлые березки… И много-много стрижей, выписывающих в нем по вечерам фигуры высшего пилотажа, выразительные бочки, пике и мертвые петли.

А двор моего детства – он был не такой… В нем были миллионы сиреневых кустов, из листьев-сердечек которой я делала сумочки… В этих кустах мы строили дома для себя из кучи картонных коробок… Дети всегда строят дома, вы это замечали?.. Что это, инстинкт? Они вьют гнезда. Как птички маленькие… В нем неожиданно торчали цветные скамейки, под которыми мы с моей подружкой Наташкой зарывали секретики…

В нем были песочницы, в которые привозили горы свежего песка. Из него можно было делать грандиозные замки для прекрасных принцесс и лабиринты для бесстрашных рыцарей… В нем были клены, которые сажал мой дедушка и березка, которую мы с ним вдвоем лечили, залепляя пластилином ее рану – кто-то порезал березу ножом. В нем звенела сигнализация двух магазинов, стояла эстрада – на которой мы пели песенку Золушки в концертных платьях, -  с тремя десятками скамеек, по которым мы прыгали, - это была игра и называлась она скамеечки… В нем мы поднимали тучи пыли, играя в резиночки и прыгая высоко, высоко, до самого неба – простые, римские… В нем стояли старые клены, на которые мы забирались,  - высоко, высоко, почти что до самой верхушки… Один из этих кленов свалили и мы с Наташкой называли его дракончиком, - он и вправду был похож на дракона, с глазком и в коре, как в чешуе…  Из окон этого дома нас выкликали домой мамы и бабушки, находя сразу зорким взором, где там скачет любимое чадо…

В эту большую сталинскую пэгэшку меня принесли совсем маленькую, в ней я училась ходить и читать, сидя у дедушки на колене… В ней бродят тени моих счастливых и влюбленных отца и мамы, в нее вошли когда-то в далеких пятидесятых дедушка и бабушка, приехавшие в далекий Новосибирск из подмосковного Красногорска в сорок первом году, с двумя крошками на руках, с тремя связками книг – в эвакуацию, с оборонкой… Они жили сначала в землянках возле строящегося Оперного театра, а потом в страшном общежитии возле НИИЖТа… и эта квартира, третий их приют, новая большая квартира, в которой они вырастили дочек, в которой выросла я, в которой горела до самой ночи настольная лампа моей мамы – после этих землянок и общежитий, наверное, была для них самым счастливым дворцом на свете…

А я вот не живу в ней больше… не живу… И очень, очень часто вижу во сне, как идет по этому незабываемому золотому коридору моя мама – такая, какая она была совсем незадолго до смерти – маленькая, хрупкая, вспоминающая об отце, о дедушке и бабушке. Вижу – пальцами ловлю – просыпаюсь – пусто…

Нету теперь больше моего двора. Он другой, другой, совсем другой… В нем вырубают старые деревья – и это правильно, наверное, - и высаживают новые… Но под этими новыми уже не цветут мелкие белые цветочки ветреницы, не ютятся желтые треугольнички пастушьей сумки… В нем все другое, неродное… Мой старый двор стал мне чужим, а новый – не стал родным… Может быть, он станет родным моей дочке, у которой нараз заводятся в нем друзья и поклонники, обрывающие наш домофон и зазывно приглашающие ее погулять…

Может быть, может быть…